?

Log in

Улица Ришелье...

Франсуа-Жозеф Тальма
Мемуары. (Из главы XIII)
(Продолжение)

... На 20 июня как раз приходилась годовщина знаменитой клятвы в Зале для игры в мяч. В этот день с утра около двенадцати тысяч патриотов, вооружившись пиками, топорами, ножами, палками с железными наконечниками и т.п., собралась ради следующих трёх целей: прогуляться в Версаль. Посадить древо Свободы в Тюильри. Посетить Собрание.

Начали с визита Национальному собранию, а потом толпа тысяч в 5-6 направилась в Тюильри. При этом несли самые разнообразные знамёна: одно, например, представляло не что иное, как чёрные старые штаны с надписью: "Дрожите, аристократы, вот идут санкюлоты".

На другом знамени читали: "Обращение к Людовику XVI: Народ, устав страдать, хочет свободы или смерти".

Третьим знаменем служило кровоточащее сердце телёнка; оно было проткнуто железной пикой и на нём было написано: "Сердце аристократа"; наконец, несли манекен, повешенный на столбе; уверяют, что у него было лицо королевы.

Сад Тюильри был закрыт, а дворец полон войсками, но именем народа приказали открыть двери. Едва это было исполнено, как народ заполнил дворец и, таща пушку, бросился к комнатам короля.

Подойдя к дверям королевских покоев и направив на них пушку, стали кричать: "Вето (прозвище короля - А.К.)! Где Вето? Толстого Вето! Подавайте сейчас же толстого Вето!" Людовик велел открыть двери и в ту же минуту был окружён санкюлотами.

Мясник Лежандр обратился к нему с речью, умышленно называя всё время короля "сударь" и подчёркивая это. Когда речь была окончена, королю надели на голову красный колпак, украшенный трёхцветными кокардами. Король не возражал. Были принесены бутылки с вином. Кто-то раскупорил одну из них, отпил из неё сам и передал королю. Людовик отпил из неё в свою очередь.

Вечером я встретил на улице Ришелье Буонапарте. Он сказал:

-- Ваш король действительно кретин...

-- Вы слишком строги, капитан, -- отвечал я, -- хотя до известной степени я разделяю ваше мнение.

Он пожал плечами.

-- Вообразите, что вы - король Франции, -- сказал я с улыбкой, припоминая тон, с которым он сказал "я люблю артистов", -- вообразите, что вы король, что бы вы сделали на его месте?

-- Я бы приказал зарядить две-три пушки и смёл бы всю эту сволочь... Вы не имеете представления, до какой степени народ боится пушки!..

-- А если бы артиллеристы отказались стрелять?

-- Тогда мне оставался бы один, последний выход: разбить голову того человека, который предложил бы мне выпить, притом его же бутылкой.

-- Тогда вас сейчас же прикончили бы.

-- И я так думаю, -- ответил он хладнокровно, -- но в положении Людовика XVI быть убитым было бы счастьем.

-- Вы вероятно видели всю эту сцену, капитан, вы говорите, как очевидец.

-- Да, я прислонился к дереву на террасе у воды и не упускал из виду ничего. Ну и мерзок же ваш народ!

С этими словами он отправился дальше.

Признаться, я был добрый патриот, но всё же нашёл, что молодой капитан слишком уж строг к королю и чересчур брезглив к народу.

Печать судьбы...

Франсуа-Жозеф Тальма
Мемуары. (Из главы XIII)

18 июня мы сыграли новую двухактную пьесу в прозе "Три кузена" Шампольона. Упоминаю об этом не потому, что пьеса сама по себе была почему-либо значительна, но только ради одного воспоминания, связанного с её представлением.

Когда опустился занавес, все мы, по обыкновению, собрались в артистическом фойе. Вскоре там появился Мишо в сопровождении молодого человека лет 22-23, не больше, в форме артиллерийского капитана. Допущение посторонних лиц за кулисы театра в то время было обыденным явлением, так что мои товарищи почти не обратили внимание на вошедшего. Что до меня - я всегда более других интересовался новыми фигурами и типами и, хотя бы по одному тому, не мог оставить молодого капитана без внимания. Он был мал ростом, худ и почти чёрен; длинные гладкие волосы ниспадали с висков почти до плеч; живые горящие глаза становились иногда неподвижными и смотрели в те минуты не на внешний мир, а куда-то внутрь.

Мишо, с минуту поискав меня глазами, сделал знак своему спутнику, и оба направились ко мне.

-- Вот что, Тальма, -- сказал Мишо, -- один из моих друзей, капитан Буонапарте, желает быть тебе представленным, чтобы выразить своё восхищение. Он видел тебя в Карле Девятом и был в восторге от твоей игры.

Я поклонился.

-- Вы итальянец? -- спросил я.

-- Нет, -- ответил он живо, -- я корсиканец, -- потом, взяв меня под руку, добавил: -- Вы отлично сыграли Карла Девятого, только, пожалуй, вы обрисовали его характер более мрачными красками, нежели то было на самом деле.

-- Но, капитан, -- возразил я, -- мне думается, что король, устроивший Варфоломеевскую резню...

-- Не будем путать разные вещи, господин Тальма, -- отвечал он, увлекая меня к дивану и тем самым давая понять, что придаёт нашему разговору известное значение. -- Ведь не этот же жалкий маленький царёк - Карл Девятый - устроил Варфоломеевскую ночь! Такая мысль не могла зародиться в его голове, хотя и у него были свои достоинства: как вам известно, он даже сочинял очаровательные стишки. Нет, это мать его, флорентийка Екатерина, это Гизы, особенно же кардинал Лотарингский - лучший политик изо всей их семьи - вот кто подлинные виновники пресловутой ночи на двадцать четвёртое августа. Карл Девятый был только ничтожным наперсником; и если он не является простым статистом (употребляю ваш театральный язык), то уж, во всяком случае, играл вторую роль.

-- Как же тогда представляете вы себе Карла Девятого?

-- А вот как: нервным и меланхоличным молодым человеком; вы, впрочем, очень верно подметили на его лице печать человека, которому суждено умереть молодым.

-- Вы верите в печать отмеченных судьбою?

-- Верю: если она не на челе - то в сердце. Я убеждён, что лишь немногие из великих людей не имели предчувствия собственного величия. К тому же, Карл Девятый не был жесток от природы. Он покорялся политической необходимости.

-- Религиозной, хотели вы сказать?

-- Отнюдь нет, не ошибайтесь, господин Тальма! Даже если допустить, что Варфоломеевская ночь была преступлением, - то не преступлением против религии. Это было деяние чисто политическое. Речь шла вовсе не о том, как служить обедню, по-латыни или по-французски, а о том, будет ли продолжать править династия Валуа, либо её сменят Бурбоны или Конде. Моё мнение, что в планы провидения входило оставить Францию католической, чтобы она могла следовать по пути цивилизации. В его планы также входило показать царствованием Генриха Третьего, до какой степени ничтожества могут опуститься выродившиеся династии. Иначе - оно дало бы Карлу Девятому законного сына, вместо побочного, или не допустило бы, чтобы он был отравлен собственной матерью.

-- Так вы думаете, что Екатерина отравила собственного сына?

-- Я в этом совершенно убеждён, и, кстати, Людовик Тринадцатый держался того же мнения. Прочтите Бассомпьерра, господин Тальма, и вы найдёте там следующий эпизод. Однажды, когда этот царедворец заметил королю: "Ваше величество, напрасно вы с таким ожесточением трубите в рог, это разобьёт вашу грудь и убьёт вас, как Карла Девятого." -- "Господин де Бассомпьерр, -- ответил Людовик Тринадцатый, -- запомните следующее: король Карл Девятый умер не оттого, что трубил в рог свыше своих сил, но оттого, что имел неосторожность помириться  со своей матерью, с которой у него до этого хватило мудрости поссориться".

-- Чёрт возьми, капитан, вы хорошо начитаны!

-- Да, я кое-что читал и, -- прибавил он с улыбкой, -- очень много размышлял.

-- Но каким же образом могли вы уделять столько времени чтению, неся военную службу?

-- О, в гарнизонной жизни есть много досугов, скучных для большинства офицеров. Я же за те два года, что стоял со своим гарнизоном в Валансе, сумел их хорошо использовать. Гарнизонные забавы меня никогда не увлекали, и я всё свободное время употреблял на довершение образования моего младшего брата и на пополнение своего собственного - чтением. Мне тем легче было это сделать, что я жил как раз напротив некоего бравого книготорговца по имени Марк Аврелий - прекрасное имя, не правда ли, господин Тальма? Он предоставил в моё полное распоряжение всю свою книжную лавку.

-- А сейчас ваш гарнизон в Париже?

-- Нет, я откомандирован в распоряжение правительства.

-- И вы живёте?

-- Отель де Мец на улице дю Мель.

-- Разрешите вас навестить?

-- С величайшим удовольствием, господин Тальма; я очень люблю артистов.

Тон, каким этот маленький капитан произнёс "я люблю артистов", вызвал у меня улыбку: с такой же интонацией произнёс бы, вероятно, эти слова сам император Марк Аврелий, имя которого мы только что упомянули.

Через два дня мы снова увиделись с капитаном Буонапарте, что произошло вечером 20 июня.

День этот был ужасным для монархии.

Впрочем, описываемую катастрофу, что сбросила монархию ещё на одну ступеньку ниже, можно было предвидеть и раньше.

<...>

Горькие пиры Лукулла

Память, память!.. Будь всё проклято! Она то врывается, как зимняя буря под Артаксатом, то уходит... Уходит, как... как Митридат... Да, Митридат ушёл. Он ушёл тогда, восемнадцать лет назад... А семь лет назад он ушёл совсем... Фарнак. Он помог... А память угасает... Если бы только память! Что с ним? Старость? Нет, что-то худшее... Почему угасает память?.. Нет, разум... Да. Угасает разум! Он много, слишком много читает. Он много, слишком много пережил... Спасибо Марку, взял имение в свои крепкие руки, не то трудно сказать, что бы с ним стало... Но разум! О, боги! Почему угасает разум?! Это Каллисфен, вольноотпущенник. Говорят, Каллисфен... А может и не он. Может, Помпей... И здесь его достал Помпей. Ведь он ушёл, ушёл, ушёл от политики!.. Ему уже шестьдесят четыре. Сулле, которому он был верен и который ему благоволил, было шестьдесят... Так может, пора?.. Значит, пора...

О, боги! Неужели уже посланного вами мало? Зачем вы отнимаете и то единственное, что осталось? зачем вам этот доживающий своё несчастный богач? Он не смог никакими деньгами вернуть то, что отняли у него боги... и люди... Его имя у всех на устах, но такой ли славы он хотел?


(Алиса Кир, Горькие пиры Лукулла (неначатый роман))

Сколько исторических персонажей стали героями литературы! А этого и здесь обошли молчанием. Обошли, как и при жизни. А ведь нет более трагичной фигуры, чем он. Рядом с ним бледнеют Гамлет и Лир. Странно... И у меня не получилось. Нет времени... А может, попробовать всё же?

Интродукция

Представимся?

Дама 38 лет. Создала аккаунт от негодования. В ЖЖ Михаила Хазина один из... посетителей, скажем так, рассказывал на голубом глазу, что в Днепропетровске при Союзе ничего не было и за всякой мелочью приходилось ездить в Москву. Это при том, что категория снабжения города, в котором делались не только знаменитые РС-20 ("Сатана" по кодификации НАТО), но и все станции раннего обнаружения, солидно попившие кровь не только НАТО, была повыше большинства столиц союзных республик. (Справедливости ради надо сказать, что за джинсами действительно летали в Ригу).

Негодование как-то пропало (мелочь какая!), а аккаунт остался. Не пропадать же добру...

Надо сказать, что дурочкой я не была. Мама-журналистка и папа - технарь, увлекающийся философией - благодатная среда для того, чтобы чему-то в жизни научиться. И в 1987-ом, получив комсомольский билет, я представляла, что в стране делается.

Очень интересно листать прошлые записи, сделанные, когда я была совсем девчонкой. Кое-где пометка "Чушь какая!". Журналистика мне не светит, потому и чахнуть, как Кащей над златом, над этими записями нет смысла. Хотите познакомиться? Может, это кому-то поможет. Я кстати, не страдаю авторским самолюбием и если кто-то возьмёт что-то для себя - на здоровье, буду рада.

Итак,

Интродукция. 1989 год.


Не очень будь праведным и не слишком мудрым -
зачем тебе ужасаться?
Экклесиаст

Нравственное негодование столь же уместно при изображении несправедливости, сколь неспособно служить объяснению её. "Созданный гневом поэт" в любую эпоху находил достаточно материала для негодования, считая безусловно истинным своё личное понимание действительности. Хорошо это или плохо (то, что понимание личное), определяется его адекватностью, vulgo степенью вольного или невольного вранья, а здесь критерии у каждого свои. Индивидууму всегда было свойственно считать относительную истину абсолютной и негодовать на разницу.

Tempere mutantur et nos mutamur in illis. Вчерашнее, принимаемое "на ура" откровение на тему "Что происходит?" сегодня меняется на сакраментальные "Кто виноват?" и "Что делать?" Вчерашний трибун сегодня рискует быть обвинённым в банальном повторении общеизвестного. Разбавление риторики цифрами и фактами ситуации не меняет - всё равно никто в этом, кроме специалиста, не разбирается. Всё должно быть вовремя. Есть время для негодования, есть - для анализа. Словом, каждому времени - своя женщина, сказал кто-то из мужчин.

Литератор вносит в публикуемое негодование своё личное мировоззрение, хочет он того или нет. Эпитеты, метафоры и форма изложения фактов выдают его с головой, несмотря на все усилия быть объективным. Это очень непросто - быть объективным. Собственные недостатки признавать - ещё куда ни шло, чужие достоинства - невыносимо. Так в негодовании появляется некая толика яда. В том смысле, что у нас всё плохо, а если что-то хорошо - тоже плохо, а если уж "хорошо" никуда не спрятать - это не для нас. С посконным рылом да в суконный ряд?

А. Грин сказал, что опустившийся интеллигент часто старается опуститься ещё ниже - единственно из страсти к эмоциям. Самоуничижение, как национальная гордость великороссов. И слёзы умиления при виде патриархального мужичка, безответного, тупеющего, упирающегося всеми четырьмя в надежде на бога, хорошего царя или доброго барина. Давай, Коняга!

Неизвестно, кого ждала интеллигенция, но пришёл Чумазый. Тот самый, с фальшивым аршином и фальшивыми гирями, нажившийся на торговле залежалым табаком, цитирующий Библию, поскольку никакой другой книги в руках не держал. Теперь стоны: "Надул, сукин сын! Под европейца ладился: смокинг, галстук, "Мерседес"... а на деле - Чумазый."  А он в ответ, похохатывая: "А вы куда глядели? Видали книгу, да не видали фигу!"

Что видели, то видели. Не ахти сколько, ибо глядели внутрь себя, выискивая бога в животе своём, а вокруг бесы шабаш справляли. Да что видели! Сами же эту книгу и писали. Пока из собственной невинности действительность сотворяли, она, действительность, не то что вкусить успела, а всё сожрала и ветки пообламывала. Оглянулись - шабаш, братцы!

Кто-то и теперь не растерялся, начал сладострастно в грязи ковыряться: мужики - нытики-апостолы, бабы - стервы, а остальные - паскуды. Куш сорвал, кукиш скрутил и стоит Мефистофелем Щикисловского уезда. Маркиз де Зад. И зачем нам это?

А правда, зачем?

Profile

Ворон
alisa_kir
alisa_kir

Latest Month

January 2013
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner